"Французский фольклор" из книги "Галльский петух рассказывает" ч.3

ИЛЬ-ДЕ-ФРАНС 
Если перевести «Иль-де-Франс» дословно, то получится «Остров Франция». Но как же так, до любого из морей от Иль-де-Франса путь не близок!.. Что же это за остров среди суши? И всё-таки остров! 
Пять речек окружают земли провинции: Сена, Марна, Уаза, Эн, Урк. А если вокруг вода, то что же в середине? Остров! 
А возможно, Иль-де-Франс остров ещё и потому, что вокруг этой провинции, наследственной области Капетингов, с давних времён стали группироваться и все остальные — вся Франция. 
И заметьте, столица Иль-де-Франс не какой-нибудь городишко — Париж! 
В давние времена галлы из племени паризеев построили на четырёх островах, омываемых водами Сены, маленький городок Лютецию (что в переводе означает: «город на воде».) Войны не обходили его стороной. Приближались ли полчища римлян или, позднее, варваров, — паризеи немедленно сжигали мосты, укрывались на своём острове и защищались. Не всегда успешно. 
Один из четырёх островов на Сене — Ситё — своими очертаниями напоминал корабль. С него-то и начался Париж. До сих пор эмблемой Парижа остаётся парусник с девизом, начертанным по-латыни и означающим: «Его захлёстывают волны, но он не тонет». Да и имя паризеев связано с их промыслом: «пар» по-кельтски значит «лодка». На лодках паризеи ходили к северным морям, по Уазе добирались до страны белгов, нынешней Бельгии, плывя по Рейну, добирались до Средиземного моря. Очень удобно лежали их земли: на речных перекрёстках. 
Став столицей государства, Париж начал застраиваться дворцами, монастырями, появились каменные мосты. В Сите поднял стены знаменитый Нотр-Дам — Собор Парижской богоматери. Помните роман с тем же названием Виктора Гюго? В 1793 году основывается крупнейший музей мира — Лувр. Сейчас в нём более 200 000 экспонатов. 
С конца прошлого века символом Парижа становится Эйфелева башня, названная так по имени своего создателя инженера Эйфеля. В нашем веке на её верхушке укрепили ещё радиоантенну, и высота башни достигла 320 метров. Долгое время это чудо, собранное из 15 000 металлических частей, соединённых 2 500 000 заклёпок, было самым высоким сооружением мира. Теперь ей пришлось уступить первенство: московская телевизионная башня в Останкино превышает её более чем в полтора раза. 
В Эйфелевой башне устроен лифт, который может поднять желающих на высоту 275 метров. Впрочем, не всех желающих... В 1940 году за несколько часов до вступления в столицу Франции немецко-фашистских войск лифты стали. Сколько ни пытались немецкие инженеры заставить их работать — ничего не получилось. Гитлеру пришлось осиливать 1583 ступени пешком, чтобы подняться всего лишь на третий этаж башни. Когда же оккупанты были выдворены, на башню пришёл старый электрик с отвёрткой и разводным ключом — и лифты немедленно заработали. 
Над Эйфелевой башней плывут облака. А может быть, плывут годы... И всё так же плывёт парусник на эмблеме столицы Франции: из далёкого прошлого — вперёд, вперёд!.. 

КАК ЗВЕРИ ХОТЕЛИ НАУЧИТЬСЯ ЧЕЛОВЕЧЕСКОМУ ЯЗЫКУ 
Во времена, когда животные говорили человеческим языком... Нет, пожалуй, это было гораздо позднее, ибо только потому, что они не говорили, и произошло это событие, о котором пойдёт речь. 
Итак, однажды, и если вы нас спросите, в какой именно день, мы вам этого не скажем, все животные собрались вместе. Конечно, лев на этом собрании был за главного. По левую сторону от него сидел слон, который, как известно, самый большой из всех зверей, а по правую восседала блоха, самая маленькая из них всех. Среди собравшихся находились носорог, собака, зебра, дрозд, кролик и многие-многие другие. 
Лев взял слово. 
— Я вас собрал, — начал он, — чтобы поговорить о той несправедливости, от которой мы все страдаем и которую мы дальше не можем терпеть. 
— Это верно! — крикнул шумливый фокстерьер. 
— Умолкни, ты не знаешь, о чём я хочу сказать, — прорычал лев. 
— И это тоже верно, — сказал покладистый баран примирительно. 
— Я продолжаю, — заявил царь зверей. — Так на чём я остановился? Ах, да. Я говорил, что мы терпим большую несправедливость: мы лишены человеческого языка. Правда, мы понимаем друг друга, но почему нам не позволено говорить с человеком? Полагаю, что нам следует обратиться к всевышнему и потребовать справедливости. 
— Конечно! Непременно! Истинно так! — закричали все звери. 
— Но тут есть одна трудность, — поднял вверх лапу царь зверей.— Всевышний слишком одряхлел и никого не принимает. Будет лучше, если мы обратимся к какому-нибудь святому. Вот только — к какому? 
Все дружно отвергли святого Губера, покровителя охотников, и каждый предложил какого-либо другого. 
Лев долго слушал общий гомон, потом снова поднял лапу и заявил: 
— Я вижу, что у вас нет никакой фантазии. Вы предлагаете святых, которые всем известны и потому очень заняты. На нашу просьбу они ответят: «Фи!..» — и на этом дело закончится. Я полагаю, что нам нужно обратиться к менее важному святому, который ничем не занят и от скуки будет рад-радёшенек чем-нибудь заняться. Я предлагаю обратиться к святому Эньяну, архиепископу Орлеанскому. 
— Под Орлеаном в изобилии водится дичь, — заметил кролик, — и если, случайно, он любит охотиться... 
— Я уже узнавал, — прервал его лев. — Святой Эньян пожелал поохотиться один-единственный раз в жизни. 
Кролик вздохнул с облегчением. 
— Мы обратимся именно к нему,—заключил лев. 
Вот почему немного времени спустя в рай отправились попугай (который хоть немного да знал человеческий язык), обезьяна (которая так похожа на человека), хитрая кошка и осторожная лиса. Хотели ещё послать лошадь, но от этого намерения пришлось отказаться, ибо лошадь желала говорить только по-английски. 
Святой Эньян как раз находился в очень плохом настроении: никто из святых и даже малыши херувимы не желали слушать его рассказ о том, как он охотился один-единственный раз в жизни. Поэтому он с радостью принял посланцев, выслушал их просьбу и тут же отправился хлопотать по этому поводу к самому всевышнему. 
Тот было заупрямился, но, чтобы избавиться от надоедливых просьб святого Эньяна, а главное, из опасения, что святой Эньян начнёт рассказывать, как он охотился один-единственный раз в жизни, всевышний дал своё согласие на то, чтобы раз в год — 17 ноября — в день этого святого, просьба зверей удовлетворялась. 
Отсюда и пошла поговорка: «Раз в год, в день святого Эньяна, животные говорят по-человечьи». 

ЗАЯЦ ИЗ ЛЕСА БОНДИ 
Теперь, когда вы узнали, что в день 17 ноября животные умеют говорить по-человечьи, послушайте историю о том, что из этого получилось. 
Во времена короля Генриха IV на улице Пастурель жил честный торговец суконными товарами по имени Никола Шантелу. Больше всего на свете боялся он Бога, жены и жандармов. Но была у этого человека, нрава тихого, спокойного, одна страсть, по тем временам злосчастная — страсть к охоте. 
Надо сказать, что в те времена скромному парижскому торговцу или простолюдину нельзя было и мечтать об охоте! Эта забава предназначалась только для короля и людей знатного происхождения. К тому же все леса принадлежали либо королю, либо сеньорам. 
Но случай привёл однажды в суконную лавку Никола человека с располагающей внешностью. Звали его Этьен Требюше. Ему понадобилось купить сукно на костюм себе и на платья дочерям Розине и Мари-Жанне. 
Выбирал покупатель долго. У него был свой вкус, а вкус дочерей, не совпадал с его вкусом, как не совпадал он и у обеих девиц. Ну, а когда покупатель долго выбирает — такие покупки ведь не сразу делаются! — тут не обходится без того, чтобы не потолковать о том, о сём. В разговоре Никола Шантелу узнал, что Требюше из сельской местности, и поделился с ним своим огорчением насчёт невозможности охоты. 
— Как, — остановил его Требюше, — только-то и всего? Обещаю вам, любезный Шантелу, помочь. Вы поохотитесь не хуже самого короля! Это говорит вам папаша Требюше. 
И он рассказал повеселевшему Никола, что неподалёку от аббатства Ливри он содержит постоялый двор. Аббатство же это находится на опушке леса Бонди, где никто не смеет охотиться, и поэтому дичи там — хоть отбавляй! 
Условились, что Никола Шантелу явится в Ливри 17 ноября. 
В этот день Никола простился с женой, препоручив ей заботу о лавке, и собрался в путь задолго до рассвета. Дни в ноябре короткие, а проехать четыре лье, чтобы добраться до постоялого двора папаши Требюше, — для этого требовалось порядочно времени. 
Госпожа Гиацинта, супруга Никола, не была в восторге от этой охотничьей затеи. Будучи женщиной вспыльчивой, она, по своему обыкновению, обрушилась на супруга, сообщив (что было для Никола не новостью) о том, как она принесла ему в приданое лавку. Но впервые за всю их супружескую жизнь Никола остался глух к её крикам — так велико было его желание поохотиться. Тогда госпожа Гиацинта перешла к едким издёвкам, заявляя: «Как вам нравится сеньор Никола Шантелу, который отправляется в королевские леса охотиться на зайцев? Не иначе, как он надеется получить звание главного егермейстера Франции, да только не арестовали бы его лучники! Пусть-ка он посидит в тюрьме, поразмыслит на досуге, к чему приводит браконьерство!..» 
Но и это не помогло. Никола оставался непреклонен. Тогда госпожа Гиацинта начала говорить на манер древних мудрецов: «Дичь, которая встречается в лесу Бонди, — это дичь, которая стреляет, а не та, в которую стреляют. Там больше всяких мошенников и головорезов, чем кроликов и зайцев. Эти места имеют дурную славу». 
Но страсть к охоте взяла верх над благоразумием. Оставив жену в страшной ярости, Никола Шантелу взобрался в ожидавшую его наёмную двуколку и уехал. 
Было ещё раннее утро, когда он прибыл в заведение папаши Требюше. Отличное заведение! В очаге пылал яркий огонь, на нём жарилась половина туши кабана, вокруг лежали маленькие птичьи тушки, нашпигованные салом. 
Требюше в белом переднике собственной персоной обслуживал гостя, ему помогали обе его дочери, которые пришли в восторг оттого, что Никола знал их имена. 
Отправляться в лес на пустой желудок было неблагоразумно. Кабан был неплохой закуской для охотника! К тому же суконщик не мог обидеть трактирщика, отказавшись от его угощения и не выпив стаканчик за его здоровье. 
Так что Никола сел за стол. И оказал честь мясным блюдам. И ещё больше — бургундскому вину. Разговор папаши Требюше был поучителен, болтовня его дочерей забавна. Один рассказывал о повадках лесной дичи, две другие расспрашивали о парижских модах. 
Наконец, плотно позавтракав и гордо неся ружьё, Никола отправился к месту своих будущих подвигов. 
Времени у него оставалось не так уж много: он ведь собирался с настрелянной дичью в тот же вечер вернуться в Париж. В противном случае это могло вызвать гнев госпожи Гиацинты, которая, как он предвидел, встретит его и без того не слишком ласково. 
Но чем не поступишься, если ты настоящий охотник?! 
Никола с решительным видом вошёл в лес. 
Солнце, уже красноватое, какое бывает поздней осенью, играло на оголённых ветвях и давало беспокойные тени. Раз-другой Никола показалось, что он видит вдалеке дичь, но та была недосягаема для выстрела. Он решительно пошагал вперёд. В лесу было тихо. Лишь иногда до слуха Никола доносился неясный шум. Может быть, ветер? Может, то встрепенулась крупная дичь? Но Никола не мог удержаться и не подумать обо всём, что говорили о лесе Бонди: о разбойниках, которые там прятались и выходили лишь для злого дела, о королевских лучниках, которые вылавливали всякого, кто посмел охотиться в королевском лесу... 
Надвигались сумерки. Никола огляделся и понял, что заблудился. И, в довершение всего, ничего в охотничьей сумке! Надо вам сказать, что у Никола была припасена такая сумка, да ещё каких размеров!.. 
Но, чу! Что это шевелится у куста? Заяц! Большой серый красавец! Никола чуточку приблизился, чтобы как следует прицелиться и выстрелом не попортить шкурку. Заяц пошевелился, но не удрал. А когда Никола очутился рядом с ним, он понял, почему столь боязливое животное не убегало: заяц попался в силки! 
Силки для Никола были делом знакомым. Он нагнулся, схватил зайца, освободил его от петли и положил в свою сумку, решив, что убьёт позднее, а сейчас следует поторапливаться, чтобы поскорее попасть домой и похвастаться удачной охотой. 
Наступила ночь. В призрачном свете луны всё так изменилось, что Никола совсем уже не мог узнать мест, по которым шагал. Взять хотя бы этот раздвоенный дуб... Никола мог поклясться, что никогда его не видел! Или эта осина — её на этом месте не было!.. 
Надежда поразить госпожу Гиацинту зайцем постепенно сменилась страхом: а вдруг он больше никогда не увидит свою сварливую супругу? 
Сквозь густые деревья Никола увидел свет. «Не иначе, как логово разбойников!.. — подумал он, дрожа от страха. — А эта тень возле большой ветвистой ели? Наверняка разбойник в засаде!..» 
— Ай, ай, Никола Шантелу, торговец сукнами, — сказал он себе вполголоса, — в какое ты попал осиное гнездо!.. Оставался бы ты лучше в лавке или хотя бы в харчевне папаши Требюше. Пил, ел и вёл бы с ним всякие разговоры... 
Он шёл и шёл. И чем дальше шёл, тем больше чувствовал, что идёт не туда. 
Вдруг позади себя услышал он голосок: 
— Никола! Никола! Охотник обернулся. 
— Кто здесь? — спросил он, придав своему голосу решительный тон (на случай, если это струсивший разбойник). 
— Никола! Никола! — снова послышался голосок за его спиною. Охотник совсем растерялся. 
— Кто здесь? — спросил он менее уверенным тоном. Голосок пропищал: 
— Я... Заяц, который сидит в твоей сумке и которому крайне неудобно в ней сидеть. 
Никола успокоился: так это всего лишь заяц!.. С этим можно легко поладить. Однако положение было отчаянное, не стоило ничем пренебрегать. И он ответил зайцу вежливо: 
— Прошу прощения, уважаемый заяц, но я должен отнести тебя даме Гиацинте, моей супруге, доказать ей, что я был на охоте и что я не из тех людей, которые возвращаются с пустыми руками. 
Заяц ответил коротеньким смешком: 
— Если ты полагаешь, Никола, что снова увидишь свою супругу, то ты питаешь напрасные надежды. Ты заблудился, мой друг, начисто заблудился. Ты стоишь спиной к Парижу и к постоялому двору папаши Требюше. Более того, ты сейчас идёшь к наиболее опасной части леса, туда, где находится жильё свирепых разбойников, которые ни на минуту не задумаются, чтобы убить тебя и ограбить. 
— Да у меня нет ничего. Зачем меня грабить? 
— У тебя есть я. И разбойники сочтут, что заяц стоит больше, чем твоя жизнь. 
— Что же мне делать, добрый заяц, что делать? 
— Тебе придётся освободить меня из твоей противной сумки, а то у меня уже сводит лапы. Я выведу тебя на дорогу к аббатству Ливри. Там ты живо выберешься из леса. В противном случае ты попадёшь в руки разбойников. Или очутишься в объятиях егеря, и я сам тебя выдам, я закричу: «У Никола в сумке заяц! Заяц, которого он поймал в королевском лесу!» Выбирай: с одной стороны — смерть, с другой — тюрьма. 
— Увы! Увы! — заскулил перепуганный охотник, у которого окончательно пропала страсть к охоте. — Что ты просишь в награду? 
— Я согласен тебя спасти, — ответил заяц, — если ты выпустишь меня на волю. И ещё я прошу тебя дать клятву, что никогда в жизни ты не будешь убивать зайцев или ловить их силками. 
— Охотно клянусь! — закричал Никола, беря зайца за уши. — Но вот о чём я думаю, — добавил охотник, ещё не отпуская его, — кто мне ответит, если ты, очутившись на свободе, удерёшь и бросишь меня среди леса? 
— Даю тебе слово! — торжественно отозвался заяц. — Я этого не сделаю. 
И Никола тихонько опустил его на землю. 
Заяц потянулся, тряхнул своими длинными ушами, попрыгал вокруг Никола, чтобы размяться, но не удрал. 
— Пошли, — сказал он. 
И они пустились в путь. Заяц время от времени останавливался, чтобы подождать человека и заодно полакомиться вкусной травкой. И тот и другой молчали. На одном из поворотов Никола увидел деревню и немного погодя различил мрачное здание аббатства. 
— Вот мы и пришли, — сказал заяц, — Ты спасён. Будешь ли ты помнить о своей клятве? 
— Клянусь тебе ещё раз. Ты меня спас, и я тебе благодарен. 
— Что ж, услуга за услугу. Ты тоже вытащил меня из силков. 
И тут только Никола сообразил, что он разговаривает с зайцем. 
— Постой, — сказал он. — Прежде чем расстаться, позволь задать тебе один вопрос. Как это получается, что ты, заяц, говоришь со мной по-человечьи?
Заяц засмеялся: 
— Разве сегодня не семнадцатое ноября, день святого Эньяна? 
— Ну и что с того? — не понял Никола. 
— А то! Разве ты не помнишь поговорки: «Раз в год, в день святого Эньяна, животные говорят по-человечьи»? 
С этим заяц приложил к голове лапу, как это делают военные, приветствуя друг друга, и большими прыжками помчался к лесу. 
А Никола поспешил в харчевню папаши Требюше. 
Трактирщик долго смеялся во всё горло. Смеялись и дочери, прибежавшие узнать, что же принёс из леса охотник. 
— При всём при том, любезный Шантелу, — заключил папаша Требюше, — вы возвращаетесь не солоно хлебавши. Что скажет госпожа Гиацинта, когда вы вернётесь к себе? 
Никола с удручённым видом развёл руками. 
— Полно, не расстраивайтесь, — утешил его папаша Требюше.— Вот вам два отличных кролика и красная куропатка. Я кладу их в вашу сумку. 
В отличном расположении духа Никола сел в двуколку и поздно ночью приехал домой. Там его, разумеется, встретила супруга, и охотник вынужден был выслушать её длинную и строгую нотацию. 
При этом он думал: «Хорошо бы, если бы в день святого Эньяна только одни животные говорили на человечьем языке!..» 

ПО-СОСЕДСКИ 
Попросил как-то сосед соседа одолжить ему осла съездить на мельницу. 
— Ох, беда, беда!.. — запричитал тот. — Только вчерашний день продал я своего осла. — Хотел он ещё раз вздохнуть и охнуть, но тут со двора донёсся крик осла. 
— Врёшь ты всё, соседушка, — укорил его проситель, — твой осёл в стойле! 
— Убирайся прочь! — закричал хозяин осла. — Разве это по-соседски? Ты веришь ослу больше, чем мне! 

КТО СКАЗАЛ ПЕРВЫМ 
У короля Франции Генриха IV была лошадь, которой он так дорожил, что поклялся повесить того, кто не доглядит за нею или первым сообщит об её смерти. 
Пришло время — и животное околело от старости. Королевский конюший, гасконец, явился к королю и соболезнующим тоном начал: 
— Увы, сир! Ваша лошадь... Эта прелестная лошадь... Лошадь вашего величества... Эта великолепная лошадь... 
— Что, её нет в живых? — перебил встревоженный король. 
— Вы сами сообщили эту новость, сир! — вскричал хитрый конюший. 

ЧЕТВЕРТЬ ЧАСА РАБЛЕ 
Великий французский писатель Франсуа Рабле никогда не был богачом. Конечно, он написал замечательную книжку «Гаргантюа и Пантагрюэль», но денег у него всё равно не прибавилось. Однажды, говорят, он попал даже в очень щекотливое положение. 
Возвращаясь из Рима, остановился он в какой-то харчевне Лиона. Остановиться-то остановился, а вот за комнату платить нечем. И дальше в Париж ехать не на что. Уже несколько раз приходил к нему хозяин, требовал платы, а где её взять? Призадумался Рабле. Как добраться до Парижа?.. 
И придумал. 
Сделал он два небольших пакетика и положил в комнате на видном месте. На одном написал: «Яд для короля». На другом — «Яд для королевы». И вышел прогуляться. 
Хозяева харчевен все любопытны. И этот хозяин был не хуже и не лучше других. В отсутствие писателя заглянул он в его комнату... 
Еле живой от страха прибежал он в полицию. 
А когда Рабле вернулся в харчевню, его тут же арестовали. И отправили в Париж. 
Грозного «заговорщика» доставили прямо во дворец, и сам король Франциск I потребовал объяснений. 
Вместо слов Рабле открыл оба пакетика и спокойно проглотил их содержимое. А когда он рассказал королю, для чего всё это придумал, Франциск I от души посмеялся и оставил Рабле ужинать. 
А те четверть часа, в течение которых Рабле в Лионе искал выход из создавшегося положения, стали нарицательными. И когда говорят: «четверть часа Рабле», то этим просто хотят сказать: «неприятные минуты». 

КОГДА Я БЫЛ МАЛЬЧИШКОЮ 
Когда я был мальчишкою, 
Я взрослым вовсе не был. 
Ходил я в школу с книжками 
И не ходил, а бегал. 
Я папу с мамой слушал. 
Но надобно сказать, 
Что вместо школы — груши 
Ходил я покупать.